Андрей Седых — о Волошине

книга Андрея Седых «Далекие , Близкие».Андрей Седых — Феодосиец .
И вот из книги — о Волошине… о Фео, о Коктебеле
_________

АНДРЕЙ СЕДЫХ
ВОЛОШИН
(Из книги «Далёкие, близкие», глава «Волошин и Мандельштам»)

Максимилиан Волошин умер в Крыму, в своем родном Коктебеле 11 августа 1932 года, в полуденный час, когда в сухой полыни, за пляжем, громко трещали цикады.
Сколько же лет прошло со времени нашего знакомства?
Волошина я знал, будучи еще гимназистом. Зиму и лето он жил в Коктебеле, по соседству с моей Феодосией, и для мальчиков, тайно писавших стихи, этот поэт с всероссийским именем казался каким-то языческим полубогом, окруженным сиянием. И Волошин тщательно культивировал в себе это «языческое» начало. Он бродил по пустынному коктебельскому пляжу — самому красивому в мире — в белом полотняном балахоне, спускавшемся ниже колен; балахон был российским вариантом греческого хитона. На босых ногах — сандалии. Тонкий ремешок или веночек из сухих трав охватывал лоб и шапку буйно-золотистых волос. Борода его вилась колечками. Так афинские ваятели изображали златокудрого Зевса.
Волошин был достопримечательностью нашего города, наравне с музеем Айвазовского или Генуэзской башней, но и он любил Феодосию, черноморский рубеж России, где явственно чувствовались уже запахи и краски Востока.

И скуден и неукрашен
Мой древний град
В венце Генуэзских башен,
В тени аркад;
Среди иссякших фонтанов,
Хранящих герб
То дожей, то крымских ханов:
Звезду и серп;
Под сенью тощих акаций
И тополей,
Средь пыльных галлюцинаций
Седых камней…

Столичные жители приезжали на виноградный сезон и после нескольких дней, проведенных в Феодосии, нанимали линейку под парусиновым навесом или фаэтон и отправлялись в Коктебель. Там заболевали они «каменной болезнью» — бродили часами по берегу и собирали выброшенные приливом прозрачные цветные камешки — халцедоны, аметисты, горный хрусталь или янтарь. Дикими горными тропинками поднимались на Карадаг. Но главным развлечением было наблюдать рано утром, как Волошин выходит на террасу своей башни «поклоняться солнцу».

Вспоминаю первую нашу встречу. Знойным июльским днем мы шли в Коктебель. Всего 18 верст по довольно унылой дороге. Сначала голая, уже выжженная солнцем степь, потом предгорье, невысокие, отлогие холмы. Почему-то надели болгарские посталы, завернули ноги в тряпки и, конечно, с непривычки натерли себе волдыри. Шли медленно, была страшная жара. Над степью, над высохшими травами и низкорослым кустарником, струился горячий воздух. Вдруг, верстах в четырех от Коктебеля, на дороге показалось облако пыли. Облако быстро к нам приближалось, из него вылетел вдруг странный велосипедист, в длинном балахоне из грубого полотна, перехваченного у пояса шнурком. Казалось странным, что этот очень полный человек так ловко работает педалями и так быстро перебирает мускулистыми, короткими ногами. Позже я это проверил: несмотря на свою толщину («триста фунтов мужской красоты», говорил он про себя), Максимилиан Александрович был необыкновенно легким и подвижным человеком.

Зевс слез с велосипеда — он знал некоторых из нашей группы — и затеял разговор. Потом сказал, что обедает на даче у Паскиных, чтобы мы обязательно пришли к нему вечером в башню — будут стихи, — и укатил назад, к лазоревому морю, снова поднимая тучи пыли.

Башня эта была замечательной выдумкой самого Волошина. Поначалу на самом берегу была просто большая, светлая мастерская. Потом Максимилиан Александрович пристроил второй этаж и террасу, и получилась башня, маяк. И море, лениво плескавшееся почти у самой стены, стало как-то еще ближе.
Внизу — мастерская, письменный стол, простая мебель домашнего изделия. Если сидеть за столом, в окно земли не видно: только море и Карадаг. Стены были увешаны картинами Волошина, любившего живопись, — в годы коммунизма акварели спасали его от голодной смерти. Преобладали ярко-синие и желтые крымские тона, — цвета моря, неба и песчаных холмов.

Многому он научился у академика Богаевского, жившего тут же, по соседству. Большое полотно Богаевского висело на самом почетном месте, над низким ложем поэта, покрытым какой-то рыжей шкурой.

А на втором этаже была библиотека-галерея, куда взбирались по узкой лестнице. Тысячи томов на разных языках: история искусства, религии, философия, поэзия, прозаики русские и французские, — Волошин был подлинным кладезем знаний, исключительно образованным человеком. В доме было еще множество сувениров, собранных Максом за годы странствий. В центре всего — голова египетской царицы Тайах, химеры парижской Нотр-Дам, баскский нож, самаркандские четки и кастаньеты, купленные в Севилье, — те самые, о которых он писал:

Я привез тебе в подарок
Пару звонких кастаньет.

Здесь были хрусталь и аметисты Карадага, кусты белых кораллов и фантастические габриаки — корни деревьев, источенные и вышлифованные морем и выброшенные прибоем на берег. Теперь эти мертвые, высушенные корни очень модны и украшают самые «модернистические» квартиры. Волошин собирал габриаки полвека назад, когда об этом еще никто не думал.

Стихи читали ночью, на террасе, при лунном свете. Все рассаживались, кто на ковре, кто на принесенных одеялах. Волошин отходил в сторону, закладывал руку за спину и низким, немного загробным и певучим голосом, как тогда читали все поэты, начинал:

…Убиенных много и восстаний.
Двадцать лет со славой правил я
Отчею Московскою Державой,
И годины более кровавой
Не видала русская земля.

Он читал много и охотно. За «Демонами Глухонемыми» следовали его чудесные стихи о Франции, о голове мадам де Ламбалль, плывущей на пике над толпой. «…И казалось, в Версале на бале я, плавный танец кружит и несет», — и мы слышали этот плавный танец в голосе Волошина.

Потом он читал о том, как «в дождь Париж расцветает», — и мы старались представить, как расцветают в мокрой пелене крыши парижских домов и асфальтовые бульвары, и завидовали, что он жил в Париже.

Мог ли я тогда думать, что пройдет еще два года, и я буду стоять у окна, смотреть на парижскую улицу, сверкающую под дождем, и читать Волошина: «В дождь Париж расцветает…»

Это был период его цикла стихов о России. Большинство их я слышал от самого Максимилиана Александровича либо в Коктебеле, либо в феодосийском литературно-артистическом кружке, на вечерах которого он неизменно выступал. Воспитанный на французской поэзии, Волошин в страшные революционные годы вдруг страстно полюбил «во Христе юродивую Русь» и во время кровавой братоубийственной войны молился «за тех и за других» — и те и другие не очень за это были благодарны. Как это не стоило ему жизни?

Власть в Крыму менялась постоянно.

Волошина с одинаковым успехом могли расстрелять и белые и красные: следователи по особо важным делам не очень-то разбирались в мистических чувствах поэта. Были у него и другие грехи: при белых у Волошина прятались матросы, а при красных — спасались от расстрела офицеры.

Волошина болезненно влекла к себе именно юродивая, «великая, темная, пьяная, окаянная» Русь, народные заступники — Пугачевы, Разины и Отрепьевы.

В людях Октября видел он исторических наследников этой окаянной Руси и, кажется, именно в силу исторической неизбежности — их принимал и подчинялся им, как горькой судьбе… «Нам ли весить замысел Господний? Все поймем, все вынесем, любя».

Волошинские стихи этого периода принадлежали к так называемой «поэзии гражданской», т.е. к тому виду, к которому у нас принято относиться с некоторым предубеждением. Со всех точек зрения это несправедливо — и с чисто поэтической, и с гражданской. Волошин, лирик и символист, всегда будет достоянием только ограниченного круга читателей. Но гражданские его стихи и сегодня звучат, как некое мрачное и пророческое вещание.

Шестьдесят лет прошло с того времени, как Волошин впервые читал в небольшом кругу свое стихотворение «Святая Русь», а я и сейчас вижу его как живого: крепкого, коренастого, прочно стоящего на земле, слышу все модуляции его горячего голоса. Читал он это стихотворение немного по старинке, по-актерски, — был в нем и «соловьиный посвист», и горечь «последнего раба», и подлинный облик взвихренной Руси, «бездомной, гулящей, хмельной», перед которой склонялся поэт, «след босой ноги благословляя…»

Часто появлялся он на улицах Феодосии, но уже не в хитоне, а в изрядно потертом бархатном костюме парижских художников и анархистов. Хитону всегда отдавал предпочтение и объяснял:

— Современное платье не только прячет человеческие формы — оно противоречит им. В складках тоги всегда живет воспоминание о человеческом теле…
Все же носить тогу на Итальянской улице не решался — и без того на него все глазели. «Когда Волошин появлялся на щербатых феодосийских мостовых в городском костюме: шерстяные чулки, плисовые штаны и бархатная куртка, — писал Осип Мандельштам в «Шуме времени», — городок охватывало как бы античное умиленье, и купцы выбегали из лавок».

Это одеяние на другом человеке, на улицах глухой русской провинции, показалось бы диким, но Волошину как-то шло. Он был человеком необыкновенным, одевался и держался тоже необыкновенно. Говорил много, поражая всех своей эрудицией. Но было в нем и нечто другое, что люди знали и ценили в Максимилиане Александровиче: был он человеком необыкновенной доброты и щедро дарил себя всем, кто испытывал в нем нужду. Вечно кого-то устраивал в журналы, за кого-то хлопотал. В голодные годы делился буквально последним куском хлеба с чужими людьми, которые искали в его доме пристанища, а таких было много.

В страшный двадцатый год Волошин нашел на дороге, вблизи Коктебеля, умиравшую сестру милосердия. Привел ее в дом, и она осталась в нем навсегда, и впоследствии стала его женой. Пережила она Максимилиана Александровича на много лет, была верной хранительницей его дома-музея и скончалась, если не ошибаюсь, в 1976 или 1977 году.

Еще до первой мировой войны литераторы, актеры и художники летом устремлялись в Крым или ехали, без предупреждения, прямо к «Максу». Принимала их мать Волошина, странная женщина, коротко стригшая прямые седоватые волосы и всегда одевавшаяся по-мужски: балахон или кафтан, синие шаровары, козлиные сапожки и вечная папироса в пожелтевших от никотина пальцах. Все почему-то звали ее Пра (сокращенное — Прародительница), хотя настоящее имя было Елена Оттобальдовна — в венах Максимилиана Александровича было много немецкой крови и, может быть, оттуда — эта внешность друида и холодные, светло-голубые глаза — холод их смягчала вечная улыбка на добром лице.

Пра вела довольно сложное хозяйство, кое-как кормила порядочную ораву людей. В Коктебеле и в мирное время ели плохо — чебуреки у татарина казались нам верхом изысканной гастрономии. Не было даже захудалой лавочки, кое-что привозили из соседней болгарской деревни или из Феодосии, и даже воды своей не было — ее доставлял в бочке водовоз из далекого источника…

Но жили весело и интересно: купались, собирали цветные камешки, совершали восхождения на Карадаг. С вершины его виден был хребет Карагач, скала Иван-разбойник, а в хорошую погоду на юго-западе можно было различить зубцы Ай-Петри.

Все в доме Волошина писали стихи и прозу, вели бесконечные споры, и Макс руководил дебатами… Пресловутый «Зеленый Крокодил», который потом распевала вся Россия, родился именно в Коктебеле, и ходил он с кусочком одеяла по берегу у дачи Волошина. Помню отрывок из первого, коктебельского варианта:

Крокодил забрался ночью в башню поэта:Максимилиан Волошин
Был так переполошен,
Что он и Пра
Не спали до утра.

Мало встречал я в жизни столь богато одаренных людей, каким был Волошин. Может быть, эта чрезмерная одаренность, красочность и вечно мятущаяся душа мешали ему в жизни. Был он прежде и превыше всего — поэтом, но иногда уходил от поэзии в живопись, потом вдруг увлекался теософией, французскими средневековыми мистиками или эллинизмом.

Когда в Коктебеле мы рассматривали его киммерийские пейзажи, висевшие в башне, казалось, что вся живопись Волошина проникнута поэзией.Полностью книгу Андрея Седых «Далёкие, близкие» можно прочитать здесь imwerden.de/pdf/andrey… или в прикреплённом документе.
psv4.userapi.com/s/v1/d/Nbm…